VI. Путь развратного, моральная Гогартова карикатура

1808 год, №5

-> Вестник Европы, 1808 год, №15, Путь развратного, Лихтенберг, продолжение.

 

Читатель должен иметь перед глазами картинку, в заключении книжки помещенную. — Карикатура, говорит Сульцер, изображает смешное и странное в увеличенном виде. Цель ее - посредством необычайного, чрезмерного и резкого производить сильные впечатления. Следовательно карикатура (в настоящем ее знаменовании, не едкая, ругательная и часто вредная насмешка), представляя порок и всякое моральное безобразие чертами разительными, необходимо возбуждает к ним отвращение, и потому именно должна почитаема быть полезною. Гогарт, славный в сем роде живописи, совершенно достигнул сей цели. Мы, думая, что карикатуры его многим читателям Вестника неизвестны, сообщаем одну и них, первую в истории развратного. В следующих книжках будут сообщены и другие, к ней принадлежащие и вместе с нею составлявшие одно целое. Объяснения писаны Лихтенбергом, бывшим профессором в Геттингене, оригинальным, забавным и иногда слишком свободным немецким писателем. Немцы называют его своим Стерном, которому он не подражает, но с которым имеет великое сходство в уме, образе мыслей и слоге. Ж.

Гогарт, желая представить развратного в его постепенном приближении к совершенству, изобразил на первой картине своей ту самую минуту, в которую молодой наследник скупого богача вступает во святилище родителя своего блаженной памяти. Под словом святилище можете разуметь его архив, ломбард, ветошный магазин, кабинет, кладовую, правильнее всего: тюрьму, в которой столько лет он был и тюремщиком и колодником. Надобно думать, что он еще не погребен: видите ли этого человека, вмостившегося на лестницу и вооруженного молотком? Это обойщик! он украшает черным сукном ту комнату, в которой должна происходить последняя заключительная сцена из жизни покойного — печальный эпилог уродливой драмы! Другая особа, стоящая на коленях, есть также, в некотором смысле обойщик, яснее, портной, обязавшийся украсить печальными обоями особу наследника, с которого снимает, как видите, мерку. На стуле найдете свиток: черное сукно, запас для обойщика, представленного на лестнице. Подивитесь чудесной гармонии вещей разнородных! и гроб, в котором сокровища, благо и не благо приобретенные и смешанные как на кладбище, где мелкий плут так часто бывает соседом знатного, столько лет почивали сном смертным в ожидании воскресителя1, и сам воскреситель (наследник), который так долго и с такою мучительного нетерпеливостью ждал пробуждения мертвых, украшаются в одной тоже время одинаковым, черным убором — печаль в минуту искупления. Но трубный глас уже возгремел! Смотрите! Расторгнуты заклепы, могилы открыты, разрушены гробы. И золото, и серебро, и старое железо, и тучные кошельки стремятся из недра темниц, радуясь дневному, доселе неизвестному им свету. Пергаментные свитки, документы, счеты, контракты, росписи, записки и списки лобзают стопы избавителя, пресмыкаются под ногами его, объемлют его колена; самые червонцы, заключенные в воздушном гробе, за твердым заклепом карниза, услышав могущественный глас: восстаньте из мертвых! катятся с высоты перед судилище. Некоторые дряхлые, почтенные парики, несколько инвалидных сапог с поношенными башмаками, разбитая кружка, жаровня, две или три бутылки, шляпный футляр, дорожный фонарь, старомодный сюртук Джонсонова покроя, лопата и прочее, предчувствуя свое осуждение, скрываются вдалеке и с робостью ожидают решительного приговора. Но он еще не произнесен; день сей есть день чистилища, то есть пересмотра.

И вот герой наш, знаменитый Томас Ракевель2, предстоящий во цвете и силе юношеских лет! Глаза его, скажете вы, обещают немного; назовешь его скорее простаком, нежели плутом: согласен! но посмотрите направо, и вы перемените мысли: наследник теперь лишь только приехал из Оксфорда, где он учился, учился во всем значении слова наука. По первому гласу трубы, воскресившей пергаментные свитки, явились и два одушевленных документа — один представляющий пожилую мать, с сердитым лицом, нахмуренными бровями, громозвучным голосом и полным передником нежных записок; другой приятную семнадцатилетнюю дочь, которую видите у дверей, с платком на глазах — жалкое, добросердечное творение, жертва учености нашего наследника. Выражение бледного лица ее прекрасно! она плачет во всем обширном знаменовании слова плакать, так как обыкновенно плачет несчастный, который ищет и не находит в слезах минутного утоления тоски своей. Ребяческая досада не безобразит ее лица; оно увяло, изнурено сердечною, неизлечимою болезнью. Ах! в сердце ее должно скрываться много, и сие многое ужасно! Кляните вместе со мною вероломного соблазнителя!

Имя ее Сара Юнг — найдете его на некоторых из писем, составляющих огромный архив в переднике матери. Надобно думать, что роман продолжался долго, по крайней мере был нежен; конец его, видите сами, трагический. На одном письме читаете: Оксфорт; на другом: dearest life (милый друг — не миледи, не графиня); на третьем: To marry you (на тебе жениться), все остальное замысловатый художник выразил пустым местом — быть может, не более полноты находилось и в самых выражениях оригинала. Теперь понимаете ли? Непорочность обманута священным обетом супружества! Бедная Сара имеет в руке обручальное кольцо, рука сия, вероятно, была простерта к непостоянному и все еще любезному; но горестная, убийственная мысль, что все уже миновалось, что прежнего радостного времени уже нет, возобновилась в душе обольщенной Сары, и слабая рука ее упала. Пожалейте об ней! бездушник, за кипу клятвенных обязательств, данных им некогда на любовь и сердце, обещает ей горсть червонцев! «Сожалею, мисс! (dearest life) — говорит он, или, судя по выражению лица, не мог иного сказать — сожалею о ваших обстоятельствах; но видите, что и мои уже переменились. Примите эту безделку за вашу дружбу и доброе сердце! Довольно молодых людей в Оксфорте: кто знает, что может случиться? Примите, прошу вас! Не принуждайте меня бросить этих денег нищим. Пускай достанутся они лучше вам, нежели какому-нибудь бродяге или плуту!» Но деньги не приняты — ни дочерью, для которой все уже погибло; ни матерью, которая, можно подумать, не тихого нрава. Женщина с таким лицом, с такими грозными, сомкнутыми кулаками, нескоро прельстится на деньги. Кажется, слышишь, как она говорит: «обманщик! не думаешь ли своими гинеями заплатить за честь моей дочери?» Ее сверкающие, бешеные глаза, ее выразительные движения заставляют догадываться, что она приветственную речь свою заключила некоторыми приличными учтивостями, некоторыми предсказаниями, которые все, как после увидим, к утешению честности и многих добросовестных людей, сбудутся во всех подробностях. Замечаете ли на пальцах левой руки ее кольца? Они надеты с намерением: хотели доказать (не будучи уверены в счастливом окончании процесса), что деньги им не в диковинку, что бедность их, благодаря Богу, еще сносная. — Теперь покорно прошу взглянуть на прелестника! не правда ли, что он с героическим равнодушием Юлия Кесаря отражает ужасную бурю приветствий и титулов? Смотрите, как вытянут и прям! Иной сочтет его указателем дороги, и — не ошибется: не сходны ли они в чувствах? Заметьте однако и в нем похвальную черту характера: этот добросердечный молодой человек, который способен забыть и честь, и уважение к погибшей от него невинности, не забывает о некотором облегчительном пособии для портного — он поднял полу своего кафтана, чтобы удобнее было снимать с него мерку! Чудесное присутствие духа в минуту осады и штурма!

Что сказать о важной особе портного? Имеем причину думать, что в ней скрывается и другая, не менее важная особа сапожника, или, лучше сказать, что она, по всем приметам, сапожник, а не портной. Для чего бы, например, украшаться передником из телячьей кожи? — известная сапожничья риза — сверх того, не замечаете ли на лице ее некоторого мистического оттенка, некоторого таинственного вдохновения, столь необыкновенных на лице портного? Вероятно, что эта почтенная особа принадлежит к немногим из тех счастливых, которым покойник давал по временам аудиенцию в ветошном магазине своем, и за усердные услуги платил с приличным ему великодушием, сбавляя по пятидесяти процентов со ста при расчете. Натурально, что артисту с дарованиями покойника, который как после узнаем, в часы свободы сам пришивал к прародительским башмакам своим подошвы, — ничего не стоило употребить первого попавшегося ему навстречу сапожника вместо портного. А в наше время не диво сочинить самоучкою исподницы и халаты, когда мы видим такое множество записных чудотворцев, которые, не научившись еще порядочно читать по складам, сочиняют поэмы и драмы. Словом: наследник, имея нужду в печальной декорации, употребляет, в первый и последний раз, того самого декоратора, который некогда убирал и блаженной памяти его родителя.

Далее! Герой наш, поднявши полу кафтана, прикасается к столу, уставленному блюдами разного вкуса и стряпанья: письменными документами, чернильницею и сочным мешком с гинеями. Последние два блюда очень знакомы тому величавому гостю, который, с пером в зубах, сидит за столом в почетном месте. Он, пользуясь благоприятным раздором чести и совести, которым озабочены теперь и хозяин и плачущая мисс (dearest life), и бурная мать, спешит познакомиться с лучшим по вкусу его блюдом. Выдумка благоразумная! Кто поручится, что сам хозяин предложит ему это блюдо? Кто же этот догадливый человек? спросите вы. Служитель правосудия, милостивые государи, нотариус, маклер! Замечаете ли у него под мышкою мешок из зеленой байки? — обыкновенная регалия английских маклеров — в него кладет он свои бумаги и, если угодно, при случае, остатки тех блюд, которые отведывает украдкой, за спиною хозяина. Эта особа имеет и другое общее звание — звание плута. Какое ругательство! скажете вы. Но милости прошу всмотреться в эти вороньи глаза, которые так усердно стоят на часах в ту самую минуту, как деятельные пять пальцев творят таможенный осмотр во внутренности мешка! Он крадет, в этом нельзя и сомневаться, и что за диво! — но крадет с юридическим благоразумием, со всеми приемами великого мастера; часовые, стоящие на форпостах, знают свое дело, и кажется к нему приличны! Осмелься наследник оглянуться, осмелься приметить, что гость его убавил десятком гиней лежащую перед ним казну, и завтра же принудят его заплатить десять десятков за то, что он имел неосторожность быть с глазами.

Старик скончался; мы это знаем, но здесь, благодаря искусству художника встречается повсюду и в разных превращениях его величественный образ. Он жив на том прекрасном портрете, который вы видите над камином; он жив в лоскутьях и бумагах, разбросанных по паркету его любимой камеры, все дышит еще бессмертным его духом; вся комната наполнена или, правильнее сказать, загромождена монументами его неопрятных подвигов. Хотите ли знать, почему я так смело утверждаю что портрет, висящий над камином, изображает покойника? Взгляните на камин! та самая шапка, которую видите на портрете, в подражании, представится вам на полке камина в оригинале, со всеми неоспоримыми признаками древности; очки, висящие уединенно, в печальном пренебрежении, на крюку, висели не когда с торжеством и славою на прародительском носу покойника — другого фасона крюк — в то время, когда он чистил и перебирал червонцы! Два костыля, передние ноги его (меланхолических пример непрочности вещей) разделяют изгнание очков; они не ровного роста; но это не удивительно: вы знаете, что ветхие лачуги подпираются разной длины и формы подпорками. Старший костыль, как я догадываюсь, был верным спутником блаженного во всех его походах, а младший служил ему повелительным жезлом, и может быть, при случае, посредством некоторых мистических действий, вселял покорность в буйные души домашних, которых, надобно заметить, не более, как один обветшалый кот, усердный постник, и ветхая служанка, представляющая вам в едином лице всю дворню: и повара, и камердинера, и истопника и все, что вам угодно. Смотрите! говорит вам Гогарт, здесь имел он обыкновение сидеть; здесь покоились его подставные ноги, когда он отдыхал, на этом крюку висели карманные глаза его, когда он считал не на столе, а в мыслях нарастающие червонцы. Ночью и в зимние вечера освещал его философический ночник, который видите вы на полк камина в оригинале, и который, весьма вероятно, даже в крещенские трескучие морозы был не только самою светлою, но вместе и самою теплою частью сего камина! иначе для чего бы укутывать голову такою шапкою, а грешное тело таким полновесным хитоном, более приличным жителю полюса, нежели уединенному математику, сидящему в теплом кабинете, с полными пригоршнями гиней, и повторяющему на досуг нумерацию?

Знатоки в аллегориях и языке медалей отдадут справедливость Гогарту за остроумное и многозначащее соединение предметов, видимых перед холодным камином. Вообразите, что этот камин, с своим ночником, шапкою и портретом (разумеется великолепно вырезанным en bas-relief) есть памятник надгробный, сооруженный в каком-нибудь Вестминстере, — нужно ли будет вам объяснять, какие добродетели имел погребенный под ним покойник, и какого характера должен быть, по всем вероятностям, наследник сего знаменитого мужа?

Подымите глаза: неосторожный молоток обойщика отшиб карниз, который падает, и что же? ... Нечаянный случай возвращает свободу нескольким затворникам — (очевидное действие правосудного Промысла!) Но выбор заточения?.. какая несравненная выдумка! какое неоспоримое доказательство великих хранительных способностей! Не в твердости, но более в неприступности воздушной темницы заключалась безопасность сокровища. Притом смотрите: какая благоразумная расчетливость! Золото, раскиданное туда и сюда, не может быть украдено в один прием! И что сравнится с приятностью хранить собственную свою тайну, с удовольствием прятать, выдумывать новые надежнейшие средства безопасности; переносить с места на место неоцененное сокровище, свисать подобно ласточке теплое гнездо для милых птенцов, которые, правда, не могут в нем расплодиться, зато не будут подвержены зорким глазам ястребов, то есть денных или ночных, законных или незаконных мошенников. Золотой град сыплется прямо на спину ветхой Данаи, которая, надобно думать, впервые изумлена таким чудом, и более знакома с поучительным градом палочных или словесных учтивостей, нежели с мифологическим градом червонцев; это смиренное домашнее животное тащит охапку дров: приказано растопить камин бывший доселе под запрещением. Времена переменились: новое правительство обнародовало всеобщую амнистию; камин упраздненный по приговору прежнего, должен возобновиться; свободная топка позволена! Итак, червонцы не будут уже перебираемы окостенелыми от холода пальцами, хотя, по-видимому, обращаются они еще медленно: например, еще не приготовлены шотландские уголья3; тощий камин, на первый случай, должен довольствоваться самою грубою пищею: лучинами, щепками и старыми кольями, вырванными из забора.

Здесь, перед открытою шкатулкою, разрушенным гробом серебряных чаш и мешков с гинеями, на которые светит уже блестящая заря воскресения, стоит другое домашнее животное с геморроидальною миною: худой, голодный кот, которого меланхолическое мяу кажется говорит вам: для чего эти мешки не мыши? Подножием меланхолику служит книга; передние лапы его покоятся на тучных мешках с гинеями, украшенных ярлыками, на которых видимая рука начертала 2000, 3000 и так далее. Скажите, милостивые государи, этот задумчивый постник не сходен ли с тем заблудившимся в Аравийской пустыне путешественником, который, умирая с голоду, находит на дорог мешок, берет его, восклицает в восторге: пшено! благодаренье Промыслу! спешит открыть, и что же? к ногам его сыплются перлы! Ах! это перлы, говорит со вздохом голодный, более ничего! немилосердное небо! — Терпение, добрая тварь! конец испытанию! Старинный друг твой, вертел, предательски отданный с некоторыми другими товарищами под заклад, еще жив и теперь свободен. Не смея верить искуплению, он робко поглядывает на тебя с высокой тюремной башни, в которой полвека сидел взаперти, не имея случая показать свету необыкновенных своих талантов! Скоро возвратится ему потерянный престол — очаг! скоро увидят невиданный феномен на кухне — яркий огонь под кастрюлями! Какая утешительная для тебя надежда, постный кот! служители с твоими достоинствами, с твоею честною расторопностью, в правление такого благомыслящего, механического министра, каков твой друг и ему подобные, могут ожидать порядочной для себя прибыли.

Наряду с подножием стоят два заслуженные инвалида — старые башмаки. oeuvre posthume покойника, который чинил их своеручно и не дочинил; и теперь еще виден конец той жизненной нити, которую неумолимая Парка перерезала вместе с другою, по многим отношениям ей подобною! На подошве одного из башмаков можете заметить золотой герб — подметка, вырезанная из переплета старой Библии, самой ближайшей соседки инвалидов: не значит ли это в настоящем смысле попирать Божие слово ногами? Что касается до Божия слова, государи мои, согласен! покойный имел невинную привычку не уважать его! Но попирать ногами собственного, в душе любимого бога — я говорю о золоте — признаться, непостижимо! Например, я не удивился бы нимало, когда бы на старом халате нашего эконома нашел заплаты, выдранные из книги Премудрости Соломоновой, когда бы зимняя шапка его была подбита плачем Иеремии или пророчествами Аввакума: все это в порядке вещей, но золото! золото — существо единственно им боготворимое! на подметках! словом: я теряюсь!... Займемся другим, не столь запутанным предметом! видите ли книгу, до половины раскрытую, брошенную с пренебрежением на пол, а со временем могущую попасть и в камин? Это журнал, дневник (memorandum book) покойника. Можем прочесть некоторые статьи, писанные в мае месяц 1721 года. Вот они: 1-я, сын Томас приехал 8-го мая из Оксфорда (Латинской области), это понятно и не требует объяснения. II-я, 4-го мая обедал у французского повара — превосходно! Хотели угостить посетителя! полегче, подешевле! где же? Натурально у французского повара! Итак, питательным именем и тощим обедом? Чего же вам более? Имя, французский повар, не есть ли самое лакомое и сытное блюдо? Хотя англичане и вообще уверены, что кухня французская имеет разительную аналогию с прозрачным телом и воздушным характером самих французов, что например жареные лягушки, цыплята с луком, и soup à l’oignon, едва ли займут одну пятидесятую долю английского желудка, побеждающего и бифштекс и пудинг, но все вообще — разумеется в большом свете — имеют некоторое благоговейное предубеждение к имени французского повара, которое на светском языке выражает очень много, столь же почти много, как и самое громозвучное слово: большой свет! И здесь нельзя не удивляться расчетливому гению, или, лучше сказать, глубокому познанию натуры нашего Гарпагона! Проникнув в физические законы вещей, он мог безошибочно заключить, что могло в целом Лондоне ничто не иметь одно с другим такого натурального сродства, как тощая французская кухня и его домашняя, в которой царствовала вечная мрачность, вертел не действовал, а сидел под арестом, и кошки умирали с голоду, потому что мыши, оставив бесплодный край, ушли в обетованную землю. — Наконец III-я, 5-го мая удалось мне (слава Богу!) избавиться моего фальшивого шиллинга! Черта прекрасная! Мой шиллинг: какая тесная короткость между им и фальшивым шиллингом! Одно мистическое слово мой не уверяет ли вас, что этот фальшивый шиллинг — единственный во многолюдном семейств нефальшивых — лет десять мучил заботливую душу миллионщика, отравляя в ней каждое невинное чувство радости, которою, в лучшее время, оживлялась она при виде чистого полновесного золота. Вероятно, что этот ренегат, средствам и непозволенными, без вида и привилегии закрался в монастырское братство правоверных, долго скрывал себя от рысьих очей настоятеля, напоследок его узнали... сколько трудов и хитростей потеряно, чтобы избавиться, с порядочным барышом, от горького обладания таким сокровищем! Наконец, 5-го мая, по милости Асмодея, удалось втереть его (вероятно с христианским процентом пятидесяти пяти на сто) в руку промотавшегося повесы, и важное сие происшествие внесено торжественно в домовую летопись.

Еще одно или два замечания: стены парадных комнат, в которых выставляются напоказ знатные гробы, за день или за два до выноса, бывают обыкновенно украшены гербами или шифрами покойников. И здесь, как видите, намерены последовать сему похвальному обряду: на правой стене прибиты гербовые щиты с эмблематическою фигурою клещей и с надписью Beware! (крепче держи в руках) — девиз покойника! можем вас уверить, что он во все продолжение неопрятной жизни своей ни разу не изменил сему девизу, не знаем еще, последует ли примеру его наследник, но мимоходом заметим, что в наше время и слава, и дарования, и добродетели праотцев чаще всего доходят до правнуков на одних гербовых эмблемах и надписях, существуют в одних гербовниках и вместе со многими другими прародительскими обветшалыми утварями лежат под спудом в кладовых или подвалах.

Читатели, на первый случай довольно! тайны святилища вам открыты, время оставить его! Скоро будете иметь случай удивляться герою своему в другом месте и других обстоятельствах! Первое действие кончилось, опускаю занавес.

1 Автор разумеет под именем гроба саму комнату покойника.

2 Rake-well может значить развратный.

3 Самый дорогой материал, употребляемый для топки печей в Лондоне.

eurovestnik.ru © 2012-2014