VII. Путь развратного

1808 год, №15

<- Вестник Европы, 1808 год, №5, Путь развратного, Лихтенберг, начало.

-> Вестник Европы, 1808 год, №21, Путь развратного, Лихтенберг, окончание.

 

Карикатура.

Мы оставили нашего рыцаря — Томаса Раквеля — при самом вступлении на славное поприще: он действовал на нем с успехом; противники его — здоровье, доброе имя, совесть и те полновесные мешки с ярлыками, которым имели мы случай удивляться — побеждены, рассыпаны. Теперь происходит последнее решительное сражение. Смотрите.

Вам представляется внутренность Вайта, лондонского кофейного дома, славного потому, что в нем обыкновенно сбирались записные картежники. Между ими найдете знакомца своего Томаса Раквеля: он первая и самая видная фигура на картине! Заметьте разнообразие лиц: какие оттенки — пустота или так называемое моральное ничтожество; обдуманная, систематическая важность и важность, произведение холодного или охладевшего сердца; досада задумчивая, мрачная, молчаливая, досада, соединенная с пылкостью нетерпения; отчаяние, исступленное, восстающее против судьбы; отчаяние, бешеное, подозрительное, воспламененное убийственным мщением; хладнокровие в счастье; радость, основанная на чужой погибели и слышная среди проклятий и стонов; ужас в разных видах, но производимый одним, главным и все другие затмевающим предметом — какая страшная картина! Вообразите себя за дверьми и вообразите, что вы не видите ничего, а только слышите падение стульев, звон гиней, отсчитываемых одна за другою, или и с шумом влекомых со стола кучею; громозвучный, выразительный восклицания, сострадательное лаянье собаки, и в этом хаосе грома пронзительные вопли: разбой! пожар! Что вы скажете? — «Здесь играют» — Точно так! Вы могли бы подумать, когда бы не слыхали звучащей монеты, что здесь происходят душеспасительные споры о вечном блаженстве, или беседуют граждане республики сумасшедших, но вы слышите мистический звон и говорите — здесь играют! Видите ли на столе корнет? Это таинственная Пифия, которой оракула ожидали с трепетом; он грянул — и Раквель, лишенный всего, сорвав с себя парик, в бешенстве грозит кулаками невинному небу. Его положение живописно — руки растянуты, как крылья, глаза на выкат, брови нахмурены, зубы скрипят; не скажете ли, что он внимает гласу невидимых! Но кто эти невидимые? Какой это магический голос? Конечно гений тюремщика, шепот ключей тюремных, приветствия оков Бедлама1. У ног его пресмыкаются пустой парик, опустевший кошелек, оторванная коса; перед ним повержен стул, служащий трибуною мохнатому Цицерону из Ковентгардена (слова изображенные на ошейнике) — меланхолическое рычание сего ритора есть, без сомнения, надгробный панегирик покойному кошельку.

Прошу заметить в праве другого рыцаря печальной фигуры: наскучив смотреть счастью в спину, он сам решился оборотиться к нему спиною. Он в трауре, с плерезами: вероятно, что, будучи огорчен потерею какой-нибудь тетушки, пришел он сюда искать утешения с наследством в кармане, хотел на минуту забыться, но вдруг принужден оплакивать и тетушку, и наследство, которое, как видите, погребено под тучною рукою Паладина, оставшегося победителем на турнире.

По правую и по левую сторону этой группы видите две другие — они спокойнее, по крайней мере, тише. Наряду с черным кафтаном, за круглым столом сидит доброхотный ростовщик, который в угодность лорду Cogg — лорду Голоуму — (его узнаете по широким, вышитым золотом рукавам) уступает, за обыкновенные проценты 50-ти на 100, 500 фунтов стерлингов, разумеется, обеспечив себя наперед каким-нибудь дружеским залогом, который со временем можно бы было продать за 1000. Позади осиротевшего парика размышляет практический философ — ночной разбойник; он не имеет желания ни занимать денег, ни отдавать деньги в займы; но из кармана его выглядывают обыкновенные посредники принужденных займов, делаемых на улице или в густоте леса — пистолет и маска. Один из этих господ есть кредитор разбойников, другой их расходчик и лицо кредитора прекрасно: вокруг него треволнение и буря, кричат разбой, пожар! падают стулья, шатаются столы, собаки лают — он сидит спокойно, с раскрытою книгою, перед учебною лампадою, отсчитал деньги и записывает их четкими буквами в расход. В самом деле должник, с таким лягушечьим лицом, каков лорд Cogg, может почесться находкою: посмотрите на эти щеки в два этажа, на эти пухлые губы, на эти сонные глаза — не правда ли, что ему весело быть обманутым?

Вероятно, что практик (разбойник) потерял за круглым столом все то, что выслужил с пистолетом в руке на большой дороге, и теперь рассчитывается с совестью, которая подвела ужасный итог под его суммою. Его беседа с самим собою не иное что, как совестная расправа. Надобно знать, что перспектива со стороны виселицы не переменилась — преступление сделано и никаким средством не может быть разделано: узнают меня, отведут мне квартиру в воздушном замке! С другой стороны такие же печальные виды: приобретенное преступлением потеряно в одну минуту, навеки; мы так же бедны, как и прежде, но прежде (может быть!) имели мы некоторую собственность: спокойную совесть! теперь — страшной греческое П (эмблема виселицы) служит вместилищем каждому плану ума нашего, каждой картине нашего воображения! Неудивительно, что такая перспектива не разглаживает нашего лица и принуждает нас несколько хмурить брови. — Он ничего не видит, ничего не чувствует, не слышит приглашений мальчика, стоящего перед ним с полным стаканом — все забыто: и вино, предлагаемое ему на подносе, и пистолет, и маска, которых по счастью мальчик не замечает, в противном случае греческое П могло бы служить вместилищем не одним идеям героя, но вместе и самому герою. Камин, перед которым он греется, не чувствуя теплоты, закрыт решеткою! Для чего она? Для сбережения париков, перчаток, шляп и платков, которые могли б залететь в огонь — натуральное действие пророческих изречений Пифии! Буфет, находящейся наряду с камином, закрыт такою же решеткою — предосторожность благоразумная! Бутылки, стаканы и рюмки могли бы слишком много потерпеть от нападения париков, перчаток, шляп и тому подобного. Говорят, что каждая замочная скважина есть пасквиль на человека — желаю знать, какое имя дадут этим решеткам, спасающим парики и бутылки?

Позади мальчика представляется вам раненный рыцарь. Надобно думать, что он поражен в самое чувствительное место! Видите ли, с какою отчаянною досадою грызет он пальцы: но внутренняя операция мучительнее: он видит, с каким равнодушным спокойствием застольный победитель сгребает рукою гинеи, видит и мучится завистью: собственная потеря и чужой выигрыш, которым пользуются с таким равнодушием, которым оживилось бы его умерщвленное сердце: вот Фурии, грызущие сердце этого Ореста — убийцу не родной матери, но кошелька родного.

Лицом к траурному кафтану сидит существо, которому нет имени. Боже сохрани вас от встречи с подобною восковою фигурою! Не знаю, каким средством зашло сюда это безымянное создание, с своими невидящими глазами, с своим лицом, распустившимся в воздухе! Смело можно сказать, что оно есть беднейшее из всего собрания, и вероятно по всем отношениям — Гогарт изобразил его для противоположности. Можно подумать, что оно принадлежит бездушным, безличным главарям, которые, не имея довольно отважности и силы для того, чтоб быть деятельными в развращении, втираются в толпу развратных и думают, что могут придать себе несколько весу в свете, говоря: вчера мы были в Байоне! Какая жаркая происходила у нас сшибка! Он хочет только рассказывать! Может быть и теперь рассказывает уже в воображении! За спиною практика происходит дележ. На устах счастливца, которого видите с непокрытою головою, царствует радость — но я желал бы сказать ему: берегись, товарищ твой слишком поспешен; в движениях его слишком много риторства; он нарочно звучит монетою, чтоб звоном заменить количество! По платью обоих можно догадаться, что один — знатный, другой — простолюдин, и первый, вероятно, в уплату недоимки, включает и всякое благосклонное слово и тот снисходительный такт, который сиятельная рука его бьет на спине товарища.

В прямой линии от этой спокойной и дружеской группы, у дверей, видите другую! И здесь заметна недоимка — слетел с головы парик, а с ним, кажется, улетело и что-то бывшее в голове под париком. Не правда ли, что этот непокровенный имеет великое сходство с нашим Раквелем — и там, и тут одинаково опустение кошельков. Одна разница: первый вздумал упрекать небо своим несчастьем, а последний хочет обрушиться на бедное и может быть невинное создание, которое приветствует именем плута. По счастью шпага, в руках его, так же ненадежна, как и корнет: сверх того, судьба посадила его подле одного доброхота, который ссужает его без процентов частицей собственного рассудка.

Остальное почти не требует изъяснения. Читатель слышит громозвучное: пожар! пожар! Ночной сторож, которого видите с фонарем, впускает очень кстати свежий воздух в палату — в противном случае и огонь, и общество могли бы задохнуться в одно время. Двое только — маркер и один из членов ложи — замечают пламя. Первый есть совершенно Гамлет, которому представляется привидение. Другой (маркер) с своим молотком и свечами, которые может теперь затушить, потому что солнце всходит за карнизом, представлен в первую минуту открытия. Он духом и глазами назади, но туловищем, молотком и свечами служит еще карточному собранию.

На стенке прибито объявление: Р. Юстиан, придворный карточный фабрикант живет в … — Сальный огарок стоит на часах у этого важного поста.

Лихтенберг.

1 Дом сумасшедших в Лондоне.

eurovestnik.ru © 2012-2014