IV. Путь развратного

1808 год, №21

<- Вестник Европы, 1808 год, №15, Путь развратного, Лихтенберг, продолжение.

 

(Карикатура.)

Печальная и к счастью последняя сцена смешной комедии! Вы видите Бедлам, жилище сумасшедших в Лондоне, и в нем Томаса Раквеля, вашего знакомца, который, испытав коловратность счастья, наконец сошел с блестящего театра его без денег, без здоровья и без ума. Тот ли это человек, которого видели вы на первой картине, веселого, цветущего здоровьем, готового наслаждаться жизнью? Но может быть скажете вы: различие в одних только декорациях — актер и там и здесь один и тот же! Первая сцена служит приготовлением к последней. Он казался весел — но продолжительно ли веселие испорченного сердца? Он оживлен был надеждою будущих наслаждений — но каких наслаждений? Гибельных, убийственных, одною только наружностью несходных с ужасами Бедлама!.. Не буду противоречить вам, милостивые государи! Смотрите, прошу вас, вместе со мною на картину и утешайтесь мыслью, что у вас перед глазами одна только картина!

Раквель лежит на земле, почти обнаженный — смотритель налагает на него цепи. Для чего это? спросите вы. Для того, буду вам отвечать, что наш знакомец и в самом Бедламе следует побуждению своей натуре, которая беспрестанно стремит его ниже и ниже. В Бедламе надобно вам заметить, не все безумцы скованы цепями; и сами цепи имеют степени. Вероятно, что Раквель сначала пользовался неограниченною свободой избранных членов Бедламского клуба: по крайней мере имел он полное право прохаживаться, вместе со многими другими, по той пространной галерее, которой изображение находите на картине — правда не далее, как до решетки, которая представлена вдали, и за которою отведено жилище бедламцам другого класса, или, говоря языком понятным, другой секты, признающей совсем особенные правила: вероятно, что наш знакомец решился оставить свою миролюбивую секту и перейти в другую более необузданную — рана, которую он собственными руками сделал себе под сердцем, может служить доказательством успехов его в новой философии — короче, он возмутил ту мирную республику, которой был гражданином и должен теперь переселен быть к анархистам, обитающим за решеткою. Лицо страдальца неописуемо; оно, напоминает нам Греев стих:

Безумства дикий смех в мученьях нестерпимых!

Угадаете ли, кто эта женщина, стоящая на коленях, обливающаяся слезами? — Сара Юнг, обманутая, незлобная Сара Юнг, которой сердце не помнит оскорблений, которая любит злодея своего, впадающего в несчастье, забытого целым миром! Слова святого Писания: я был в недуге, я был в темнице, а ты не посетил меня, врезаны в ее душу; остаток прежней любви и теплая вера к Создателю привели ее в ужасную пропасть Бедлама. Несчастный! я буду твоим покровом, говорила нежная Сара, смотря на лицо безумца, обезображенное страданием.

Один из смотрителей, кажется, тронут печалью Сары; он хочет, с нежною осторожностью, делающею честь его сердцу, отвести лицо ее от головы сумасшедшего. Приятно видеть, что руки его, привыкшие налагать одни цепи, не отучились от кротких движений человеколю6ия.

Заметьте над дверьми келий цифры: 54, 55, 56. Дверь под № 56 заперта. Заглянем в первые и постараемся также их запереть для вашего взора. Под № 54 найдете мечтательного суевера; под № 55 честолюбивого, строящего на воздухе свои здания. Первый представлен в минуту исступления — солнечный свет, ударяющий в крест, кажется ему сиянием нисходящим с неба. Другой сидит на соломе, изображающей трон, увенчанный короною из соломы же, собственного рукоделия. Все вокруг него имеет соломенную легкость — выключаю один только скипетр, в котором ощутительна какая-то оттоманская полновесность. У самых почти дверей стоят две женщины, одетые в великолепное шелковое платье — это придворные дамы, они конечно ждут аудиенции! Одна оперлась на другую, закрывшую лицо опахалом: быть может, без этой подпоры не осмелилась бы она взглянуть на пышного соломенного султана, грозно владычествующего в своей клетке! Но кто же эти дамы? Конечно любопытные, пришедшие не одевать обнаженных, как Сара Юнг, но видеть их и потом забыть навеки? По крайней мере в этом уверяют нас их лица, на которых ни малейшего следа чувствительности незаметно!

Привилегии, которыми пользуются обитатели кладбища в глухую полночь, даются обитателям Бедлама среди бела дня — то есть, они имеют свободу выходить из гробов своих и пугать приходящих. Впрочем, и те, и другие обязаны умеренно пользоваться своими привилегиями: первые иногда сажают в мешок и бросают в реку, если они замедлят откликнуться или сказать свое имя; последних обыкновенно загоняют в клетку и приковывают к стене. Здесь Гогарт представил нам не более шести денных привидений — выключаю из числа их придворных дам. Заметьте на левой стороне величественное трио; один, в остроконечной шапке, с тройным крестом, поет овечьим голосом обедню для одного себя — соседи его заняты каждый собственным делом. По левую руку его сидит виртуоз с нотной книгой на голове и дерет уши своею расстроенною скрипкою, у ног его размышляет меланхолик, конечно мученик любви собака, приветствующая его дружелюбным лаем, напрасно расточает свои ласки; он их не чувствует; он, кажется, навсегда затворил уста свои — так сильно они сжаты; но руки его, так же сильно сжатые, недавно еще вырезали на перилах лестницы милое имя жестокой. Прочтите его: Charming Betty Careless, милая, непостоянная Бетти. Смешная мысль, заставить скрипача играть на скрипке, разложив у себя на голове ноты, совершенно во вкусе Бедлама. На пальцах у него множество колец — это принадлежит к некоторым модам, общим Бедламу с большим светом.

Явление, которое видите на стене между № 54 и 55, отзывается несколько энциклопедиею: корабль о трех мачтах, месяц, отрывок земного шара с меридианами и полярными кругами, изображение Британии, бомба, через них летящая, внизу что-то похожее на круг с начертанием тридцати двух ветров, выше разные геометрические фигуры — все это (выключаю одно изображение Британии, не иное что, как английская монета Half-penny, прибитая к стене) — есть произведение глубокомысленного математика, которого видите за дверью с углем в руке. Перед самым его носом начертано слово Longitude (морская долгота), другого рода Бетти! Многие из несчастных любовников этой математической Дульсинеи кончили нежную страсть свою в Бедламе; они искали ее — искали — но запутавшись в линиях, параллелях и кругах, оставили наконец в этой волшебной сети свой рассудок. Позади мореплавателя смотрит в бумажную трубу астроном, которого Бетти скрывается в каком-нибудь хвосте кометы. Перед ним видите портного — украсив голову своими суконными образцами, он шутит над звездочетом и хочет лопнуть со смеху, видя напрасные усилия рыцаря долготы. Сумасшедший! так говорит он ему: брось все и примись лучше за мою мерку; с нею найдешь и долготу и широту вернее, нежели с твоими косыми и прямыми линиями! Рассуждение достойное обоих философов! — Изображение Британии на стене есть, повторяю, английская монета Half-penny. Вы видите сидящую Британию с растрепанными полосами, внизу подписано: 1763. Всмотритесь и вы заметите цепь, которою монета прикована к дверям № 54. Гогарт хочет сказать: в 1763 году Британия сидела, или достойна была сидеть в Бедламе. Славный мир, заключенный ею в этом году, казался для некоторых слишком мирным; один говорил: Британия поступила неблагоразумно! другой кричал: Британия осрамила себя! В Бедлам Британию сказал Гогарт — и Британия в Бедламе.... Но чем же Британия отомстила своему порицателю, который, как мы догадываемся, по ту сторону Ламаншского канала просидел бы за дерзость свою несколько лет в Бастилии? — Британия, добрая, рассудительная мать, забавлялась шутками своего остроумного сына, которого сердце она знала, и простила ему. Но что если бы Гогарт мог быть свидетелем последних десяти лет своего века? что если бы мог он видеть Европу, опять пустившуюся на хребте вола в пространное море, и едва не утонувшую во глубине его? Какой обширный Бедлам приготовил бы он для ее помещения! — Буквы Н. S., начертанные на перилах лестницы, и слово LE, которое видите у дверей № 55, для меня непонятны, следовательно — не стану их объяснять и для читателя.

Довольно! Скажу искренно, что я толковал эту картину, сжавши сердце, и теперь, отвращая от нее взоры, нахожу в себе то же самое чувство, с каким в октябре 1775, проведя несколько часов среди ужасных могил Бедлама, я вышел на чистый воздух в Моорфилде1.

Лихтенберг.

1 Часть Лондона, в которой находится Бедлам.

eurovestnik.ru © 2012-2014