XIII. Праздный человек

1809 год, №8

 

Праздный человек, по моему мнению, занят более нежели другие. Он имеет тридцать коротких друзей, которых знакомство обязан поддержать. Пятнадцать из них ожидают его в один и тот же день обедать: он всем обещал, и всем хотел бы сдержать данное слово, но мог едва поспеть к одному, и то уже застал его за последним — что его задержало? Он бегал по лавкам, покупал госпоже Б** перчатки; Мондору курительный табак; Алине кружева; Селимне заказывал башмаки, а с Доримоном ездил на садку!

Он закупает вино и ликеры для всех своих знакомых; знает, где продается лучший говяжий бульон; каждый день ездит с Пречистенки в Немецкую слободу к знакомому часовщику поверять свои часы; он скажет вам имена всех лучших и посредственных золотых дел мастеров. Он знает, что у Пристлея лучше очки, а у Брейбизиуса лучшие электрические машины; первый имеет сведения о новых книгах, которые получили Дандили и Рисс; знаком со всеми резчиками печатей, которых лучшие печати, эмблему и девизы опишет вам с удивительною точностью. Он может назваться историком всех модных собраний: вы встретились с ним на другой день после маскарада, он удивит вас тою подробностью, с какою будет описывать наряды и костюмы московских красавиц, не уступит вам ни одного шнурка: все, начиная от башмаков до гребня, рассмотрено им с удивительною внимательностью.

Он вечно в хлопотах, вечно гремит по мостовой в карете. Приятнейшее имя ему: господин везде и нигде. Вы видите его в церкви — он слушает певчих и с видом знатока бьет такт, когда поют Иже Херувимы; он попадается вам в меняльной лавке, где страшно горячится, стараясь убедить покупщика и лавочника, что пистолеты, которые последнему хочется сбыть с рук, не могут быть Кухенрейтовой работой. Он первый узнает о пожалованных, отставленных, умирающих, умерших, и бегая по бульвару, щедро осыпает знакомых своих известиями, пустыми и важными. Он гражданин Английского клуба, развертывает все иностранные журналы, почитает со вниманием от начала до конца одну только статью в московских газетах о приезжающих и отъезжающих.

Он чрезвычайно услужлив — для вас нанимает ложу, и вам достает билет в Благородный спектакль; никто не отыщет скорее его в собрании человека, не принесет даме салопа, не проведет ее лучше и проворнее к подъезду; вам нужен лекарь — он бросается в карету, скачет, и через минуту является к вам с лучшим московским эскулапом. Вы огорчены — он рад насильно вломиться к вам в двери и утешает вас без всякий пощады.

Короче: жизнь человека праздного есть самая беспокойная и тяжкая; в один день сделает столько дел счетом, сколько человек трудолюбивый не мог бы переделать и в пять месяцев.

N. N.


XIV. Обед бедуина.

Голодный бедуин увидел араба, который спокойно сидел за обедом. Он подошел к нему и нежно поглядывал на жирный плов, который дымился и прельщал его своим ароматическим запахом. — «Откуда ты?» спросил араб. — Из твоего селения. — «Видел ли ты моего сына, Османа». — Видел! здоров и бодр, как молодой лев! — «А мать его Фатиму?» — Она в своей богатой одежде, как светлое солнце, час от часу становится дороднее и полнее. — «А моего красного верблюда?» — Верблюд твой здоров и бегает быстрее молнии! — «А мою собаку?» — Она раздобрела и лает на всех проходящих. — «А мой прекрасный дом?» — Подлинно прекрасный! он светел и просторен... Но бедуин заметил, что араб, задавая ему вопросы, почти докончил обед свой, и не имел в мыслях потчевать его пловом. — Постой, дружок, сказал он, сердись или нет, а я отведаю этого блюда. — Пробежала мимо их собака — «И это собака, сказал араб; но как сравнить ее с моею!» Да, хороша была, покойница! — «Как покойница!» воскликнул араб, бросив ложку. — Вечная ей память; она очень весело бегала по улице в тот самый день, в который я выехал из вашего селения; но мой приятель, который через час после меня оттуда же выехал, сказывал мне, что она умерла, объевшись твоего верблюда.— «Ах, Боже! верблюда! каким образом?» — Да, его принесли в жертву на гробе Фатимы, твоей жены! — «Милосердый Творец! Фатима умерла? О я невластный! Но что же было причиною смерти ее?» — Нечаянное известие о смерти сына твоего Османа. — «О жребий! и Осман, и сын мой Осман!» — Да, и сын твой Осман! Его вытащили мертвым из-под развалин дома твоего, который обрушился. — Тут бедный араб повалился на землю, начал рвать на себе одежду и волосы, плакать, кричать; а бедуин между тем, расположившись весьма хладнокровно на его месте, доел и сорочинское пшено и весь остаток его обеда.


XV. Отрывок из рукописи, под заглавием Теория честолюбия. Глава о характере.

1. Каким бы правилам мудрости вы не следовали, какое бы место ни занимали в мире, всегда и везде будете увлекаемы безрассудностью людей, покорны самовластному мнению, гонимы насилием, опутаны коварством, очернены завистью, осмеяны женщинами и мужчинами, похожими на женщин, обвиты пеленами глупых, но в порядке природы и общества почтенных тиранов. Итак сохраните в душе своей жажду бессмертия: — лучше страдать и даже погибнуть со славою на поприще великом, нежели беспрестанно чувствовать боль от уязвления комаров в уголку земли, неизвестном и темном.

2. Переноситься к прошедшему, устремляться в будущее, чувствовать и мыслить всегда и везде — такое обширное существование превосходнее оного ничтожного чувства, которое привязывает скупого или сластолюбца к тленным предметам надежд его, и держит его согбенным над точкою времени и пространства.

3. Знай самого себя — и силу свою и слабость; делай сам, что можешь сделать с успехом, а то, к чему неспособен, заставляй делать других, имеющих недостающую тебе способность, узнав наперед, друзья ли они твои по сердцу, или по выгоде.

4. Болтливость и постоянство — две вещи, одна другой совершенно противные. Обдумай намерение свое в молчании — тогда оно обнаружится в действии; если же оно на словах, то ветер унесет и волю твою вместе с словами.

5. Люди, которых ремесло быть умным, не имеют довольно решимости, чтобы сохранить намерения свои во глубине души до минуты исполнения: они в беспрестанном беспокойстве; для них необходимо обнаружить свою плодовитость. Они подобны женщинам, которые дают вам чувствовать, что имеют на сердце тайну, его обременяющую, и хвалятся своим бременем. Им противоречат, над ними смеются — и все их замыслы мало-помалу уничтожаются.

6. Хотите ли предохранить свои характер от изменения и защитить намерения свои от переменчивого влияния вашей крови, иногда более, иногда менее воспламененной — обдумайте сколь можно лучше план свой, как в отношении к настоящему, так и в отношении к будущему; напишите его собственно для себя ясным и простым слогом, потом начинайте действовать, следуйте своему предписанию, и исполняйте в назначенное время все то, что вы самому себе назначили в это время исполнить.

7. Человек, избирающей великую цель, говорит: стой солнце! и одним словом уничтожает он все перемены, производимые солнечным ходом. Но в тридцать лет сия неподвижность опасна: одни только многократные неудачи в выборе цели могут познакомить вас с настоящею целью.

8. Холодная дерзость — произведение расчета. Чтоб полагаться на мужество свое в нужде, надлежит предпринять и расположить весь план своих действий в минуту холодности, когда находишь в самом себе превосходство рассудка перед своими врагами; если же твой героизм одно произведение страсти — то что будет с тобою, когда утратишь сию страсть, единственную всему причину?

9. Хочешь ли быть и казаться исполином по уму и сердцу? Помести себя в круге великом — вещей, времени, места и людей: люди, несмотря на зависть, грызущую сердца их, любят находить в других то величие, какого в самих себе не находят.

10. Итак, убегай малого, стремись к великому.

11. Упорство и уединение — два источника необыкновенного.

12. Общество исцеляет от гордости, уединение исцеляет от тщеславия.

13. В душе твоей поселяется некоторая праздная, посторонняя забота — ослабь на время свое напряжение, предайся на время даже беспечности, потом, ободрившись новым мужественным взглядом на свою великую цель — возбуди себя сильным потрясением и возвысься.

14. Присутствие силы дружественной делает сильными, а силы враждебной делает слабым; присутствие слабости дружественной делает добрым, а слабости враждебной делает гордым.

15. Человек не иначе может быть велик в собственных глазах, как только по мере того уважения, которое к самому себе имеет: итак, избегай роли посредственной и общества людей, смотрящих на все с презрением — ты подвергаешься опасности им поверить.

16. Имея в руках все средства делать зло, чтобы же иметь нужды прибегать к сим средствам, но быть напротив смелым, ясным, тихим и благодетельным по одному чувству могущества,

Эро-Сешель.


XVI. О переплетах и переплетчиках.

Книги — друзья, с которыми надлежит обходиться непринужденно. Люблю читать, но переплет - первый неприятель чтения. Ремесло переплетчиков есть в глазах моих одно из самых бесполезных — оно возвышает дороговизну книг и препятствует их употреблению. Одевают произведения великого ума в картон, раскрашенный и раззолоченный, в телячью кожу, в сафьян — для чего же? Для того чтобы прельстить им расточительное невежество. Переплетчик есть страж книги; стиснув высокие мысли философа и поэта между двумя досками, обтянутыми кожею, он говорит мне: не прикасайся! Кто покупая книгу восклицает: какой прекрасной переплет, тот верно не скоро отважится открыть ее, и следственно прочитать. Переплет - темница книги. Вы боитесь или обтереть прекрасный сафьян, или замарать великолепный золотой обрез, или разорвать листки, которые так плотно и красиво склеились от позолоты. Словом, книга, блестящая переплетом и золотом, есть украшение шкафа, есть самая бесполезная мебель вашего великолепного кабинета.

На те деньги, которые заплатили вы за переплеты, могли бы вы купить другую библиотеку; но книги покупают обыкновенно как китайские куклы, которые блестят на каминах, и может быть для того, чтобы они могли некогда блистать в описи имения, когда заимодавцы придут описывать и дом ваш и всю вашу движимость. Но я думаю, что во сто раз лучше покупать мысли, нежели телячью кожу.

Когда я вхожу в библиотеку и вижу великолепные книги в великолепных шкафах, то мне всегда приходит на мысль совет, данный Лафонтеном скупому: наклади в сундуки свои камней! не все ли для тебя равно?

Покупайте книги для того, чтобы их читать, перечитывать, марать и гнуть сколько вам угодно: Гораций, совершенно чистый и новый, может принадлежать одному только глупцу.

И как осмелитесь вы прикоснуться великолепному созданию переплетчика? Не бесчеловечно ли будет, если вы замараете этот прекрасный сафьян, украшенный золотою сеткою, цветами, аллегорическими фигурами? — Это игрушка! скорее спрячьте ее за стекло; там навсегда будет она в безопасности от лучей солнечных и от погибельного прикосновения рук ваших.

Что касается до меня, то я, оставляя вас при ваших великолепных переплетах, возвращаюсь к моим, скромным и невзыскательным. Друзья мои! вы не обременяете ни рук моих, ни глаз; вы не противитесь моим ласкам; могу вас развертывать и перевертывать, как хочу; вы мои: загибаю листы, мараю на них чернилами и карандашом свои замечания; знакомлюсь с книгою, как мне угодно; она не бременит моего стола, падает без стуку; подымаю ее без труда, бросаю, куда мне вздумается, не опасаясь испортить переплет, и тем убавить ее цену.

Но что прикажете мне делать с книгою, богато переплетенною? — Она, против воли моей, вырывается у меня из рук; она представляет глазам моим что-то материальное. Согласен, что некоторые сочинения имеют нужду в уборе и блеске наружном; но ты, Марк Аврелий! ты, который умел сохранить простоту и на троне, какая; нужда переплетать тебя в сафьян с золотым обрезом?

Войдите в мой кабинет: вы не найдете в нем ни одной переплетенной книги — и те, которые попадаются мне в переплете, недолго сохраняют свой убор: я тотчас отдираю переплет — ибо имею прихоть поступать с книгами моими самовластно; хочу, чтобы он раскрывались свободно и оставались раскрытыми столько времени, сколько мне хочется.

А как же сберечь книги? — Смешной вопрос! Спрячьте их в ящик; на что выставлять их напоказ в великолепных шкафах? Впрочем, что вы ни делаете, веков через пять ни одной из книг ваших не будет на свете — благодаря бесконечно малым разрушителям; веков через пять и поэмы Делиля и (что еще горестнее) Философия натуры другого Делиля и все мои тома обращены будут в жалкую груду пыли.

Мерсье.


XVII. Три философа.

(Греческая новость.)

Жил в Греции человек, который вечно плакал — его называли Гераклитом. Он был высок ростом, строен; имел величественное лицо; носил великолепную одежду; покрыт был царскою мантиею; всегда имел в руках скипетр, а на голове корону.

С высокой кафедры, украшенной великолепно, проповедовал он афинянам правила добродетели героической и устремлял их взоры на несчастья государей — и народ, слушая поучения мудреца, утешал себя тем, что и монархи бывают иногда подвержены печалям.

Гераклит, пользуясь расположением афинян, наполнял сердца их любовью к добродетели, отвращением к пороку; и для того нередко представлял им добродетель торжествующей, счастливой, и в то же время научал их предпочитать несчастья утесненной невинности счастью торжествующего злодея.

Народ, слушая поучения Гераклита, проливал слезы — и, проливая их, наслаждался. Он мыслил, и мыслил справедливо, что сия минутная горесть была благодетельна для сердца.

Гераклит имел гений обширный, воображение живое, слог благородный, правильный и простой — он был красноречив в прекрасных стихах, наставлял, утешал, трогал — мудрено ли, что народ толпами стекался к его высокой кафедре, хотя надлежало стоять на ходулях, чтобы его услышать!

В это самое время появился в Афинах другой философ, во всех отношениях противный первому. Он вечно смеялся. Его называли Демокритом.

Натура произвела его с огромным горбом на спине, и за то он очень часто, умирая со смеху, бранил натуру; но вы не подумайте, чтобы он сердился на нее за то, что она его наградила горбом — ничуть! Демокриту было досадно, что натура дала ему только один горб. И в самом деле, господин Демокрит, чтобы несколько поправить ошибку натуры, вздумал приставить себе спереди другой горб — для того, говорил он, чтобы перед мог позавидовать заду.

Но это маленькое пристрастие к симметрии было не всегда в одинаковой силе. Например, господин Демокрит носил на правой ноге черную сандалию, а на левой красную. Прическа его менялась каждый Божий день: иногда являлся он распудренный в прах, как молодой ветрогон; иногда в истасканном парике из козьей бороды; нынче ходил в богатом хитоне, завтра надевал гарпагонскую мантию в заплатах и латках; словом сказать, одежда его менялась чаще погоды.

Иногда представлял он в себе Алцибиада, ненавистника мужей и друга замужних женщин; иногда приставленный к затылку его рог показывал, что он расположился причислить себя к секте супругов.

Демокрит имел маленькие, живые, огненные глаза, большой рот и прекрасные белые зубы, которые всегда были наружу, потому что господин философ никогда не переставал смеяться.

Но для чего же он беспрестанно смеялся? Для чего! Демокрит любил осмеивать нравы любезных своих сограждан, и заставлять их повеселиться на собственный счет свой, не оскорбляя нимало их самолюбия. Выражения его не имели ни возвышенности, ни чистоты, ни приятности Гераклита; но они были забавны и остроумны. Народ, поплакав над участью царей, отправлялся к Демокриту смеяться над собственными своими глупостями.

Таковы были удовольствия афинян, когда явился третий философ, именем Диоген, который выбрал место для лекций между кафедрами Гераклита и Демокрита, и начал учить мудрости всех тех, кому угодно было ей учиться.

Диоген не имел в наружности своей ничего необыкновенного; не имел ни величественного лица Гераклита, ни уродливого горба Демокрита — новость привлекла множество слушателей к его кафедре. Он не хотел, чтобы слушатели его всегда плакали, или всегда смеялись; смотря по обстоятельствам, они или смеялись или плакали, или, не делая ни того ни другого, а очень хладнокровно слушали наставления Диогена,

Господин Диоген не думал занимать их бедствиями царей, ни странностями граждан афинских; он представлял человеческую жизнь точно в том виде, какой она имеет, смешанною с печальным и веселым. Он избирал предметы понятные для всех и каждого. Они не были представляемы им в перспективе, как например те, которые показывал Гераклит; и чтоб слышать его, не нужно было становиться на ходули — по этой причине Диоген надеялся понравиться более, нежели его соперник. Но по несчастью, в толпе слушателей нашелся один шутник, который сказал: друзья мои! господин Диоген прав! он описывает нам то, что всякий день происходит в наших семействах! Но мы лучше сделаем, если разойдемся по домам: здесь начинает становиться очень холодно.

В самом деле, господин Диоген не имел ни Гераклитова жару, ни остроты Демокритовой.

Увидев, что народ начинал расходиться, он воскликнул: Государи мои! куда вы идете? Разве я не имею дара вам нравиться? Разве я не философ? Разве не говорю языком чистым и приятным? Разве я не имею права назваться изобретателем нового рода? Разве не умею изображать сходно натуру? — Послушайте, господин Диоген — отвечал ему тот же насмешник, который возмутил его лекцию и увел от него всех слушателей — я расскажу вам то, что со мною случилось прошлого году. Вам известно, что я ваятель: у меня в рабочей было и серебро и золото. Что же мне вздумалось однажды сделать? Смешать оба металла, и потом из этой смеси вылить Венеру. Как задумано, так и сделано — Венера готова! Я выполировал ее, как стекло, и выставил на продажу.

Она не золотая, сказал мне один; она не серебряная сказал мне другой; она не гладко выполирована, сказал мне третий. Ваша правда, милостивые государи, отвечал я — но в том то и состоит ее совершенство. Я подражал грубой натуре, которая во внутренности земли перемешала и серебро и золото. — Приятель! возразил один из этих господ, напрасно ты не вспомнил, что нам всегда нравится не грубая, но усовершенствованная натура. Подумайте, господин Диоген, не может ли и вам послужить это уроком? Он засмеялся, поклонился Диогену в пояс и ушел — а с ним и вся толпа народа: одни пошли поплакать с Гераклитом, другие посмеяться с горбуном.

Маллет.

eurovestnik.ru © 2012-2014